Рыбный мир

присмирел невоспитанный стих

мой аквариум зелен и тих

стекленеет подводное небо

а в мозгу микросхемы дрожат

посылая сигнал наугад

по волокнам измученных нервов

под водой нет ни звуков ни слов

только суммой стеклянных углов

ограничен простор полумрака

князь молчания входит в строку

не услышанную на веку

ни рыбёшкой ни крабом ни раком

мы любители мутной воды

что смывает все наши следы

но запас нерастраченной силы

говорит не сдавайся борись

измени свою жизнь обернись

под водой существом шестикрылым

говори под водой говори

золотые пускай пузыри

пусть они поднимаются к свету

наш аквариум тёмен и нем

но и в нём есть сюжет для поэм

пусть пробульканных а не пропетых

князь молчания входит в стихи

по воде распуская круги

их язык хоть не косен но косвен

и следит молодая плотва

как карась оформляет в слова

рыбьим глазом увиденный космос

Муха

* * *

Ты спишь, запрокинув лицо к небосводу,

Неважно, в постели, в пустыне, в лесу,

Во сне изучая покой и свободу,

Не слыша, как муха ползет по лицу.

Ты спишь, как пророк, вдохновенно, на славу,

Улыбка твоя так маняще грустна,

Как будто пришелся тебе не по нраву

Твой личный ручной Апокалипсис сна.

Ты спишь, не вздыхая, не дергаясь даже,

Вкусив бесконечности и присмирев,

А муха, как муза, дивится пейзажу,

Ощупывая непослушный рельеф:

Провалы глазниц, возвышение носа,

Изгибы ушей или впадину рта…

Как вкрадчива эта подробная проза,

Насколько упряма ее красота!

Мистическая Абсолютная Муха

Фасеточным зрением видит твой сон.

Святой бездуховностью чистого духа

Ты в строгий, безвыходный рай вознесен.

Но ты существуешь, белковое тело,

Пустое, как дистиллированный дух,

Нарушив свои и чужие пределы,

Став концептуальной загадкой для мух.

Ты медленно спишь, на себя непохожий,

Ты спишь и не знаешь, что спишь ты в раю,

Где муха фасеточным зрением Божьим

Вбирает тебя в бесконечность свою.

Жуткая колыбельная

ЖУТКАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Шепот, робкое дыханье,

Трепет ручейка,

Сбитой птицы трепыханье

И прыжок хорька,

Рев, дрожанье, копошенье

Хищного зверья,

Топот, писк, гниенье, тленье

И заря, заря!…

Голод, нищие деревни,

Старые дома,

Пьяный смех в сырой харчевне,

Серость, грязь и тьма,

Разоренные жилища,

Слякоть пустыря,

И любовь на пепелище,

И заря, заря.

Холод брошенной постели,

Тусклый луч свечи,

Пробуждение без цели,

Тихий плач в ночи,

Кровь-руда из вскрытой жилы,

Пролитая зря,

Прах, распад, кресты, могилы —

И заря, заря!…

Спи, мой мальчик, тихо, сладко,

Это все — твое:

Ночь, свеча, перо, тетрадка,

Бомба и ружье.

Все достанется вам, детям:

Дом, кабак и храм…

Как ты разберешься с этим —

Догадайся сам.

Снигирь

Что ты заводишь песню военну…

В веке двадцатом, в сумрачном веке,

Там, за туманом, видит мой взгляд

Белые снеги, черные реки,

Детские слезы, крики солдат –

Славные даты, скорбные вехи,

Те, о которых не говорят.

В небе полуночи пристальный ангел,

Ночи в землянках и у костра,

Грохот тяжелых гусениц танка,

Звуки сирены, прожектора…

Спи, моя радость, спи, лихоманка,

Спи, не тревожься, спи до утра.

Вроде ты правду вымолвить в силах,

Но не старайся, не говори.

Просто неси ее в сердце и в жилах,

Не разбираясь, что жжет внутри.

Будь лаконичен, словно могилы,

Пепел, руины и снегири.

Долог период полураспада

Старой Европы, славной земли.

Буря и натиск, плен и блокада,

Камень и пепел, солнце в пыли.

Новую песню Дантова ада

Мы написали, но – не прочли.

Скверная слава, славная скверна…

Страшно похожи герой и злодей

Воинской статью, выправкой верной,

Шагом чеканным в тиши площадей.

Сколько их было? Много, наверно.

Гвозди бы делать из этих людей.

Звуки романса, вальса и марша.

Пристален взгляд. Выверен шаг.

Стали мы все на Историю старше,

Стал незаметней внутренний враг.

Многое ждет нас, может быть, дальше,

Но не сдается гордый «Варяг».

Смотрят из окон мертвые дети,

Бродят по свалкам мертвые псы.

Часто выходят призраки эти

Перед рассветом, в злые часы.

От свистопляски синей планеты

Звездные отяжелели весы.

Воины, боги, сверхчеловеки,

Что вам скажу я, не богатырь?

Все краснобаи смолкли навеки,

И молчалива русская ширь.

Только кружатся белые снеги,

Только пропащий свищет снигирь.

Москва-Сибирь

 * * *

У меня в Москве – купола горят.

М.Ц.

У меня в Сибири  – снега лежат.

У меня в Сибири – леса дрожат.

И Сибирский тракт сквозь века ведёт

В окровавленный небосвод.

У тебя в Москве – колокольный звон,

Колокольный звон из иных времён.

Колокольный звон да монетный звяк,

Беготня, да гам,

да кабацкий мрак.

А в Сибири-то кандалы звенят,

Кандалы звенят да слова звучат

Про воров, про воронов, про орлов, –

Слишком много их,

непокорных слов!

А Москва всё молится да молчит,

Всё молчит-молчит да суму растит.

Нарубить рублей из живых людей –

Вот затеюшка

краше всех затей!

Но медвежьей шкурой чернеет даль,

И снега молчат, и молчит печаль,

Молча светит горечь сквозь темень глаз:

Нам сквозь строй идти –

да не в первый раз.

И бегут гонцы из Москвы в Сибирь,

И медвежьей шкурой ложится ширь,

И звучит в столетьях крикливый спор,

И не строг острог,

и топор востёр.

Колокольный звон да кандальный звон –

Завязался спор до конца времён.

И звенят они, не уйдут добром,

Сквозь монетный звяк

да снарядный гром.

Прогулка

Огоньком прожигающий мрак,
По сугробам порхающий шатко,
Кто он, этот промерзший чудак,
По бульвару бредущий без шапки?
Мимо нервно блестящих витрин,
Мимо скверов, украшенных скверно,
Мимо дряхлых, прогнивших внутри
Лже-ампира и псевдо-модерна?
Это я – или кто-то другой
В им самим сочиненной сатире
Гулко топает вязкой тропой
По сугробной загробной Сибири?

Этот мир мне так страшно знаком,
Он буянит, во тьме налетая,
Божьим раем и русским райком
Безнадзорные души пугая.
Дразнят взгляды на каждом шагу
Пышный бред, богатырская сила,
Снег и мрамор, гранит и чугун –
Злость и нежность сибирского стиля.
Как прекрасен обугленный мир,
Плохи в нем только страшные были:
Помнишь, раньше мы были детьми,
И людьми мы, наверное, были?

Все – сверх меры, навзрыд, чересчур.
Как в бреду, преступая границы,
Снегопадный сугробный сумбур
Заставляет уста шевелиться.
Так и шепчешь: «Пускай. Ничего» –
В небо цвета дождя и металла.
Просто где-то в груди тяжело,
Там, где сердце когда-то стучало.

Все пойму: просто не повезло,
Так и нужно для целого света –
Плодотворное, чистое зло,
Ясность цели, проверенность средства…
Все пойму… ничего не приму:
Ни грязцы, ни позора, ни труса,
Перестройки казармы в тюрьму,
Украшений столетнего трупа,
Скушных елей, безлюдных полей,
Желчи клятв, пестроты декораций…
Жуть все лучше, жуть все веселей,
Только мне неохота смеяться.

Темноте, а быть может, стране
Шепчешь, чиркая нервною спичкой:
Не принять, не простить, не… не… не…
Не пропасть, не исчезнуть, не спиться…
Только уголь нетленных свобод,
Кем-то вдвинутый в грудь ротозея,
Опалит, оскорбит, обожжет,
Никого никогда не согреет.

Закрывая бегущей строкой
Все, чего мы понять не успели,
Мельтешит по-над черной рекой
Белый морок январской метели.
Молчаливо куются мечи,
Разум нищ и обуглены нервы,
И над этим зловеще молчит
Бесконечное русское небо.

Скелет в шкафу

 

В моём шкафу уже десяток лет

(Хоть это в наше время непрактично)
Живёт один весёленький скелет –
Изысканный и аристократичный.

Он иногда выходит поболтать,
Когда в квартире нет родни с друзьями,
Попить чайку, стишата почитать
И стариной тряхнуть – то бишь костями.

Мой друг скелет – известнейший поэт
Не золотого – каменного века,
И из его стихов за много лет
Сложилась целая библиотека.

Мы с ним беседуем о том, о сём,
Мы делимся увиденными снами
И иногда такую чушь несём,
Что весело богам следить за нами.

А боги смирно, словно паучки,
Сидят в его костях, не замечая,
Как прыгают на черепе очки,
Как пляшет в тонких пальцах чашка чая.

Как это важно, если ты поэт,
Не знающий в работе утомленья,
Чтоб хоть один весёленький скелет
Жил у тебя в шкафу – для вдохновенья.

онлайн

горит экран – от истины до бреда

в нем мечется горячечная мысль

в глухой ночи пульсирует беседа

гудит чадит и поглощает мир

свод вечных истин нового изданья

мгновения молчанья и стихи

горит экран обугленный с изнанки

от взглядов глаз восторженно сухих

мои стихи рожденные так рано

извилины моих упрямых строк

написанные на лице экрана

сжигают электронное нутро

экран прозрачен и текуч как время

а под экраном словно под водой

живет иное чуждое нам племя

с иной душой любовью и враждой

на дне текучей словно мысли речки

в двоичном мире меж добром и злом

таинственные пляшут человечки

рожденные пространством и числом

внутри невозмутимого экрана

свободны беспечальны и легки

со вкусом вдохновенно неустанно

проглоченные спят материки

умы без тел спешат на новоселье

пир на весь мир чума на всю войну

когда ж сие закончится веселье

мы выдумаем новую страну

встает рассвет сегодня что-то рано

экран сияет но в душе темно

сойдя с невозмутимого экрана

сосед стучит в оглохшее окно

стозевное прожорливое чудо

задуманное злобно и мудро

следит за тем как ласково и чутко

мы входим в наш игрушечный мирок

и жадно ждет чудесного мгновенья

когда все люди всех времен и стран

без лиц имен и душ без сожаленья

войдут в один пылающий экран

Костер

                     Мой костер в тумане светит;
                     Искры гаснут на лету...
                                          Яков Полонский

Костёр в тумане светит,
Огонь до туч встаёт.
Никто в ночи не встретит,
Никто не отпоёт.
Так холодно на сердце,
Так пуст ночной простор…
И, только чтоб согреться,
Восходишь на костёр.

Мучительно свободна,
То каясь, то греша,
Как наша плоть бесплотна,
Как тяжела душа.
И снова, снова, снова
По мстительной тропе
Меня влечет сурово
К тебе, к тебе, к тебе.

Струна звенит в тумане,
Костёр дымит в снегу.
Горю легко и странно –
Согреться не могу.
И вижу, как над нами
В прозрачной тьме летит
Сиреневое пламя
Обманов и обид.

Ночь новой жертвы просит,
Жжёт снежная постель
И пепел мой разносит
Горячая метель.
Как страшно, ярко, быстро,
Срываясь в пустоту,
Во мраке пляшут искры
И гаснут на лету.
 

Хмурое утро

Стандартный неприкаянный рассвет

Встаёт по расписанью, без примет,

Не обещает счастья и не просит.

И хочется проснуться навсегда,

Во двор промозглый выйти из себя

И крикнуть в наступающую осень –

Так крикнуть, чтоб над хлябью без границ

В ветвях металась путаница птиц

И небо птичьей смутой было смято.

В глухой простор лить слёзы в три ручья,

Тысячеглавым криком воронья

Врываясь в обезжиренную слякоть:

 – Прости меня, Ваятель снов, прости,

Творец осенней серой пестроты.

Я сломан, я почти достиг предела.

Я глупо втянут в грязную игру,

Я выпит, как глоток воды в жару.

Душа моя, сего ли восхотела?

Крик прорастает в сумрачный простор,

И бесконечным делается двор,

Колодец, врытый в небо грозовое,

И видит в серой склоке облаков

Туман былых и будущих веков,

И приближенье новых ледников,

И жаждет бури, и не ждёт покоя.

И, улетая, видит двор, меня,

Мир, ожидающий осеннего огня,

В безвольных тучах спутанные нервы,

И за чертой последнею, вдали –

Теченье рек, морей, тайги, земли,

Впадающих в конечном счёте в небо.

Снова ветер свищет в чистом поле

Снова ветер свищет в чистом поле

на широкой воле,

но о том, как много в этом боли,

не учили в школе.

Скоро лето всё размечет в клочья,

грохоча-пророча.

Никого и ни о чём не спросит,

обратится в осень.

По картине, по планете нашей

снова кисть запляшет:

пятна, всплески – жёлтым, алым, белым –

яростно и смело.

Я стою среди равнины голой,

нищий, злой, весёлый,

и смотрю в глаза пустого неба

мстительно и слепо.

Надо мной кружится в небе ясном

солнце, словно ястреб.

Смотрит зорким, смотрит ярым оком

далеко-далёко.

«Вы о чём, пророки и предтечи,

нам толкали речи?

И кому помалу-понемногу

выстлали дорогу?

На крестах и на кострах кричали,

верили-искали.

Но не понял, что за бог вас создал,

ни один апостол.

Скоро осень облачится новым

траурным покровом,

беспощадно и неотвратимо

обратится в зиму.

Что ты пригорюнился, что плачешь,

рыцарь неудачи?

Не ищи побед, не бойся боя,

рыцарь непокоя.

Не один ты на Руси не воин,

так что будь спокоен –

и тебе найдётся в чистом поле

и земли, и воли».

Я один в пустой степи маячу,

рыцарь неудачи.

От небес путей своих не скрою,

рыцарь непокоя.

Не сдаюсь, не плачу, стиснув зубы,

огрызаюсь грубо

и гляжу безвыходно и слепо

в каменное небо.

Ледниковый период

Этот мир, округлый, скользкий, несомненно, стоит мессы,

Удержать его в ладони тщились тысячи царей,

Но у всех свои запросы, выкрутасы, интересы,

И из влажных пальцев шарик выскользает всё скорей.

Неизбежная рутина, каждодневная морока

Заставляет человечков то звереть, то сатанеть.

Шестерёнки наших судеб ускоряются жестоко,

Разрывая нас на строчки, не давая уцелеть.

Сколько рыцарей мгновенья, повелителей момента

Распрощались с римской славой — не осталось и следа.

Сонно ледники сползают по векам и континентам

И стирают с карты страны, и съедают города.

И не стыдно вам, вельможи, почивать на мягком ложе,

Если смерть от ожиренья вам не стоила труда,

Если жизнь за пышным гробом так на нашу на похожа, —

И не страшно вам, холопы, и не стыдно, господа?

Ледники ползут неспешно, поглощают наши души,

Лёд и камень, лёд и солнце — равнодушие и гнев.

И мохнатый мамонт бродит по покрытой льдами суше,

И готовится к охоте молодой пещерный лев.

Солнце стынет надо льдами, небо холодно-огромно,

Лес колышется до неба, волки воют, скачет конь,

И художник жадно пишет на стене пещеры тёмной

Скачку ланей и бизонов, стрелы, солнце и огонь.

Ноябрь

Ноябрь. Предзимье, как предсмертье.
Ослепло небо к ноябрю,
И город спазмами в предсердьях
Встречает серую зарю.

В холодных, пасмурных предместьях,
Среди приземистых трущоб,
Бездонный, темный этот месяц
Всем за год свой предъявит счет.

Морщинятся седые лужи,
Завод вдали дымит трубой,
И неприкаянные души
В ноябрь уходят, как в запой.

Рыдать. Хлебать ноябрь стаканом.
Трястись в маршрутке. Грязь месить.
Разбередить былые раны,
Донельзя душу растравить.

А ветер застревает в легких,
Он колется, горчит и жжет,
И тянет хитрою уловкой
Предугадать все наперед:

Большую, сумрачную зиму,
Бескровный, пристальный простор,
Жизнь, проносящуюся мимо,
Смерть, подступившую в упор.

Знать, позабудутся нескоро
Грязь, слякоть, серая заря
И гул осеннего простора
Из раковины ноября.

И полон смуты пестрый воздух,
И строчки в сердце не звучат,
Когда рябиновые грозди
Пророчески кровоточат.

Ожидание

 * * *

Замер железный лес,

горы чернеют.

Тёмные долы ждут

первого снега.

Дремлют в речной воде

кормчие звёзды.

Только у врат лесных

замерли трое.

Ждут торжества зари,

медлят, гадают.

– Что, если соль небес

не растворится?

– Скоро ли тьме идти

на переплавку?

– Скоро ли край небес

вспыхнет сияньем?

Замер железный лес,

горы чернеют,

дремлют в речной воде

кормчие звёзды.

Только из низких гор

в смутное небо

всходит тяжёлый дождь,

дождь ожиданья.

У камина

Хотел ты жизнь познать сполна:

Вместить в себя явленья сна,

И прорастание зерна,

И дальний путь комет.

И вот – ты одинок, как Бог.

И дом твой пуст. И сон глубок.

В камине тлеет уголек

И дарит слабый свет.

Ты все познал, во все проник,

Ты так же мал, как и велик,

И твой предсмертный хриплый крик

Поэзией сочтут.

Все, что в душе твоей цвело,

Давно метелью замело,

Но где-то в мире есть тепло –

Там, где тебя не ждут.

Все кончилось, – любовь, тоска, –

Но бьется жилка у виска,

А цель, как прежде, далека.

В дому твоем темно.

Открой окно, вдохни простор, –

Ты с небом начинаешь спор,

А на столе, судьбе в укор,

Не хлеб и не вино.

Что было, то навек прошло.

Зло и добро, добро и зло

Влекут то в холод, то в тепло,

И вечна их печать.

И ветром ночи дышит грудь,

Но ты все ждешь кого-нибудь,

Чтоб дверь пошире распахнуть

И вместе путь начать.

К себе ты строг. И вот  – итог:

Теперь ты одинок, как Бог.

Но все ж ты смог из вечных строк

Создать звучащий храм.

Но вдруг волненье стиснет грудь:

Твоей души коснулся чуть

Тот, кто последний вечный путь

Указывает нам.

 

Ясность

Весна нас ждет. Холодный и туманный,

Еще не заселенный небосвод

На ясные, но сонные поляны,

На смертью отзеркаленные страны

Дохнул огнем и холодом свобод.

И город мой, простуженный и серый,

В который я, как в зеркало, смотрю,

Казавшийся мне темною пещерой,

Встречает острой, воспаленной верой

Еще неподцензурную зарю.

В ней сдобный пар над черною землею

Волнуется, колдует и дрожит.

Наш Бог – импровизатор, он весною,

Непрошеной, веселою и злою,

Как творческой удачей, дорожит.

Над нами час Быка встает отвесно

И в дом бездомного приоткрывает дверь.

Мне в бесконечности немножко тесно.

Как это все, по сути, бестелесно –

Восторги встреч и немота потерь.

Востребован, хотя и не опознан,

Мой многоглавый, словно гидра, дар

Придет в наш мир не рано и не поздно

И всем покажет – вежливо, но грозно –

Значенье мысли, слова и труда.

Он зафиксирует для будущей науки

Год без весны, у вечности в плену,

Любовь без встреч, разлуку без разлуки

И то, как вздохи, шорохи и стуки

Взломали вековую тишину.

Дорога уходит вдаль

Я сижу у окна.

День заснежен и пуст.

Рассеянная тишина –

вместо мыслей и чувств.

Я сижу у окна,

слушаю тишину.

Вместо труда и сна –

снег, куда ни взгляну.

Белый банальный день.

Свет превратился в снег.

Труд превратился в лень,

в статую – человек.

Бормочет вдали вокзал.

всхрапывают поезда.

Тот, кто никем не стал,

волен плыть в никуда,

против теченья лиц,

против течения спин –

властителем небылиц,

снежных бурь и равнин.

Город жесток и слеп.

За ним – шаманят снега,

спит буддийская степь,

заснеженная тайга,

вечная мерзлота,

белый густой туман

и сквозь оковы льда

дышащий океан –

они не велят беречь

пожатых друзьями рук,

идти мимо светлых встреч

и священных разлук.

Время разводит нас.

Дорога уходит вдаль.

Пусть в заповедный час

сердце сожмет печаль.

Несбывшегося не жаль,

ведь, кому ни молись, –

дорога уходит вдаль.

Дорога уводит ввысь.

Многое не сбылось,

только не пуст наш путь –

будет задор и злость,

будет что проклянуть.

Свет превратится в снег,

останется в нём одно

видимое во сне

сияющее окно.

Будет с глазного дна

рваться свеча, шепча.

Кровь моя холодна.

Злость моя горяча.

Только иллюзий нет –

нет целей, но есть пути.

Свет превратился в снег.

Дорога велит идти.

Верно, непомерными по силе...

Верно, беспримерными по силе
Были наши деды и отцы –
Воевали, верили, любили,
Возводили храмы и дворцы.

Под рыданье голубой метели
На просторах сумрачной земли
Враждовали, плакали и пели,
Песни и предания плели.

Не успев достичь победы, храбро
Начинали вновь неравный спор.
Мир горел, но поднимались храмы
В белый, снегом дышащий простор.

Только с неба, словно песни птичьей,
Ждали мы ответа на призыв.
Но простор был нем и безразличен,
Так безблагодатно молчалив.

Кажется, вот-вот иссякнут силы,
Кажется, вот-вот дойдём до дна –
Но в России есть ещё Россия,
А внутри неё – ещё одна.

Русь обильна, только нет порядка
В злоключеньях мира и войны:
В каждой тайне – новая загадка,
И ответы больше не нужны.

И, сто лет ломая ум бессильно,
Не поймёт заезжий лицедей,
Что одна душа есть у России,
А разгадки вовсе нет у ней.

Рубаи

 * * *

Жизнь — вкус вина и пенье соловья,

И запах роз, и беглый плеск ручья…

«А что зимой?» Горячий снег и звезды,

И боль, и страсть последняя твоя…

* * *

Там, во дворцах небесных, наверху,

Вино и пальмы — чтоб прогнать тоску,

А здесь — жара, и жажда, и в пустыне

Шаги по раскаленному песку…

* * *

Спустилась ночь на раскаленный сад,

В безбрежной тьме наивный тонет взгляд,

Стой и молчи, благоговейно глядя,

Как звезды сквозь тебя во тьму летят…

* * *

Все счастье жизни вместе собери,

И, если наберешь минуты три

Блаженства, не пропитанного скорбью, —

То смело небеса благодари.

* * *

И я, как все, когда-нибудь умру,

Став топливом вселенскому костру,

А искры так же будут веселиться,

Плясать на обжигающем ветру.

* * *

Любя, будь счастлив, не считай минут,

Но предвкушай, как праздник, страшный суд,

Когда целуешь губы, что когда-то

Свой приговор тебе произнесут.

* * *

Ликуй, пока земная плоть жива!

Пусть во хмелю кружится голова…

В миг смерти — для всего найдутся сами

Правдивые и страшные слова.

* * *

Молюсь Аллаху, Кришне и Христу,

Но, лишь в вине найдя свою мечту,

Идя домой из кабака, качаюсь

И опираюсь вновь — на пустоту.

* * *

Мгновенье жизни сделай веселей

И, смерти глядя в очи, пой и пей!

Бессмертие нам было б не по силам,

И ты о нем, счастливец, не жалей.

* * *

Разлук и встреч нелепый, длинный ряд,

Лжи и тщеславья пестрый маскарад —

Мы совершаем сто столетий кряду

Бессмысленный, но сладкий нам обряд.

* * *

Добро и зло, коварство и любовь —

Купи товар, купец, мошну готовь!

Старье, что праотцам еще постыло,

мы продаем и покупаем вновь.

* * *

Судьба хитра, по рангам нас деля,

Но трудно всем – от слуг до короля.

А равными нас сделает когда-то

Для всех гостеприимная земля.

* * *

Стоим, держась за руки, я и ты

У страшного порога темноты.

А на пороге — пыль иных столетий.

И у ступеней шелестят цветы…

* * *

Живя, смотри на все издалека —

На вечность звезд и краткий век цветка.

Но пусть в твоей груди всегда таится

Жар тлеющего в пепле уголька.

* * *

Вино играет, в бочках налито,

Беседой нежной сердце занято,

Шумят пиры, взлетают к звездам кубки,

И ласково глядит с небес Ничто.

Одиночество

Одиночество

(перевод из Басё)

На серой ветке одинокий ворон замер.
Осенний вечер безучастен, сух и глух.
Я, посмотрев на мир японскими глазами,
во всяком хламе вижу нерождённый дух.

На серой ветке одинокий ворон замер,
и ветвь колышется над скучной пустотой,
пространство снизу расчертив на сотни камер,
где люди топчутся в погоне за мечтой.

На серой ветке одинокий ворон замер,
чтоб тусклой вечности начать скупой отсчёт.
Мы, перестукиваясь серыми сердцами,
врастаем в пепельный бумажный небосвод.

На серой ветке одинокий ворон замер…
Ветвь нервно тянется до неба прямиком,
простор смеркается, Творец никем не занят,
и мир смерзается в один Великий Ком.

На серой ветке одинокий ворон замер…

Переоценка ценностей

К.Бальмонту

У кирпичной стены без следов штукатурки,

Подустав от раздумий о зле и добре,

Я стоял и курил, и шипели окурки,

И шипели окурки в помойном ведре.

Я стоял и смотрел на огромное небо,

На огромное небо в корявом дожде,

И лечил тишиною сожжённые нервы,

Пламень в нервах тушил в тишине, как в воде.

Я стоял и шептал эти пёстрые строки,

Эти пёстрые строки, сам еле живой,

И смотрели из мрака творцы и пророки,

И качался фонарь над моей головой.

Я шептал предсказания миру и граду,

Миру, граду и аду, в котором живём,

Сочиняя для них злую Русскую Правду,

Злую Русскую Правду о том и о сём.

И окурки шипели, как будто поэты,

Как поэты-эстеты из литмастерской…

Я стоял и курил, и ветшали заветы,

И крошились миры над моею башкой.