Создал новый сайт "ПЛАНЕТА СИБИРЬ" - с целью собирания литературных талантов сибирской Ойкумены. А то уральскую поэтическую школу знают все, а о сибирской до сих пор никто не знает. Надо ее представителей собрать на одном сайте, например, вот таком: http://yakozyr045.wix.com/poeziasibiri. Приглашаю заходить и читать!
Андрей Козырев
понедельник, 29 февраля 2016 г.
суббота, 27 февраля 2016 г.
Еще одна глава из романа-верлибра
Решил опубликовать еще одну главу из исторического романа в стихах "Снег и пепел". Действие происходит в 1934 году, во время "Дела о сибирской бригаде".
ХОЖДЕНИЕ ПО МУКАМ
(Глава из романа в стихах "СНЕГ И ПЕПЕЛ")
Арестованы мы –
Арсений, Панька да еще соседей пятеро –
Под руку попались.
Едем куда-то
В вагоне зарешеченном.
Тишина. Немота.
Только колёса стучат.
Колёса, колёса, винтики механизма огромного –
Колёса и колёсики…
Как мы…
Тишина. Потное дыхание зэков рядом.
Молчат все. Трясутся.
Только кто-то рядом спрашивает: –
– Ведь это не страшно, да???
Молчишь.
Шуршит дыхание потное.
Стучат колёса дальше.
А кто-то рядом –
В ужасе, в ознобе загробном –
Спрашивает:
– Хорошо, что плохо, если нет Бога?...
Молчишь.
Только тишина,
Только озноб загробный,
Только стук колёс, стук, стук, стук,
Ведущий в никуда
По дороге темной.
Миновала дорога. В лагере мы.
Допросы нас ждут, ночи на нарах,
Документы, подписи, побои,
Кары египетские.
И мыслится в мозгу Арсения –
Само собой, без воли разумной:
… И вот он –
Самый совершенный ад
Фауста. Обретенный ад. Возвращенный ад,
С сотворения времен человекам
Завещанный.
Ад света. Ад просвещения. Ад познания
Добра и зла.
Ад, людьми возделанный,
плоды свои приносящий в год троекратно.
Вершина прогресса.
Вершина человеческая.
Ад.
Здесь скитались духи Канта и Платона –
К нарам заключенных склонялись,
Их ссадины трогали,
Изучали, исследовали, проверяли реакцию живого на боль,
Пытали нравственный императив
В отсутствие звездного
Неба,
Проверяли, наскольно действен глагол добра в царстве
Теней
И где оно, это царство идей невероятное, –
Не здесь ли,
В пещере,
Где за идеи люди тенями становятся?...
Блуждают духи Платона и Канта, страдают, ищут истину –
В лимбе,
В неведении,
В вечных поисках истины, рядом доступной, –
Дети, дети!...
А где она, истина?
Здесь.
В капле крови, на лестнице ссохшейся.
Здесь.
В слезинке, из разбитого глаза вытекшей.
Здесь.
В немом стоне за губами прикушенными –
Истина крови,
Истина боли,
Истина жизни.
Здесь она постигается.
Нет здесь зримого ужаса, сырости, грязи, крыс по углам.
Нет.
Нет и существ механических, плоть человеческую рвущих.
Нет дыбы, нет испанского сапога.
Только свет электрический – неживой, беспощадный,
Бесстрастный.
И по скользким ступеням, все дальше и дальше,
Вниз, вниз, вниз, –
Красные капли, красные капли,
Красные капли.
Не слышно здесь криков убиваемых.
Не стонут здесь люди, чья плоть сталью разрывается.
Не хрипят глухо жертвы удушаемые.
Только камней глухота, только плитка на ступенях лестницы,
Только холод и покой стен тюремных.
И по склону дней, все глубже и глубже,
Вниз, вниз, вниз, –
Красные капли, красные капли,
Красные капли.
Не звучат здесь молитвы узников невинных.
Не раздается благоутешная служба заупокойная.
Не произносится здесь сокровенное:
«С о в е р ш и л о с ь!»
Но по краю небес, всё выше и выше,
Вверх, вверх, вверх, –
Красные капли, красные капли,
Красные капли.
Глухота смерти –
Самой смерти страшнее.
Стены каменные крепче ватных каждый звук,
Каждый вздох,
Каждую мысль
Заглушают, глотают, пожирают беспощадно.
И есть в чем здесь душе потеряться…
Глухо, холодно, боязно.
Но вдруг – приникает ж и в о е к сердцу –
Как ветер теплый…
Благоуханный…
И моление звучит сокровенное:
Из глубины, Господи, воззвах к тебе:
Не отринь меня,
Ни покинь,
но помилуй по мере сокрушения моего.
Да пройду и я –
По бездне стопами…
Светодавче…
Светодавче…
Светодавче…
Удар. Еще удар.
Боль организм пронзает,
И – словно сверху видишь, как избивают тебя,
Себя насквозь видишь – прозрачного, стеклянного,
Видишь – как в тебе органы движутся,
От ударом от места отрываются,
Как внутренние кровоизлияния смертью угрожают…
Все видишь.
Ничего не можешь.
И душа – под потолком камеры, в полосатой форме, парит…
Боль. Кромешная боль.
И воспоминания света…
Как будто Друг – не знаешь кто – к телу твоему бесчувственному склоняется…
– Друг!
Ты знаешь ли, где рай?
Рай – в теле моем, тепле и холоде чувств моих,
Рай – в моей крови,
В шелковистой ткани мгновений, в сплетениях света и тени,
В промельке светляка во мраке крови моей,
В каждом миге, каждом шаге, каждом вздохе моем!
Рай – во мне…
…Как горька она, Господи, как горька боль твоя!
Рай – во мне…
Холодная вода – на голову, на тело, на плечи…
Ведро холодной воды – привести в сознание…
Для новых пыток…
…Еще один континент во мне перевернулся…
Удар. Еще удар.
Мрак заливает мозг.
Мрак крови, звездами пронзаемый. Мрак,
Над которым птицей Дух Божий носился.
Мрак первого дня.
Мрак начинающегося Творения.
И слышишь –
Слышишь горестно –
Сквозь разрывы сосудов в мозгу:
– СЕ, ТВОРЮ ВСЕ ЗАНОВО!
…Мрак крови Моей
Пронзают птицы и звезды. Время трепещет,
Как оторванный хвост ящерицы, подрагивающий на ветру.
Пульсация времени – главный залог
Возрождения нашего. Жизнь
Есть укорененность в небе
Земли. И точка,
Где мы находимся, теряется
На плоскости, мирозданием именуемой.
Теряемся мы. Теряется город,
Теряется дорога, во вчера уходящая,
Теряются границы государственные
И границы времен. Теряется жизнь,
Рассеивающаяся, подобно зерну, в пространстве
Памяти. Теряются яркие витрины,
Проспекты, торговые центры и рестораны,
Теряются деревянные домишки в просторах полей,
Теряются музеи, театры и библиотеки.
Так происходит перед сном, когда занавес
Легких трепещущих век опускается на мироздание,
И только странный розовый свет еще трепещет между
Напряженным зрачком и мирозданием,
Во сне теряемом нами.
Так во сне человек начинает понимать,
Что он спит, но не желает
Просыпаться. Так умирающий
Осознает, что его уже нет: Я еще мыслю,
Но уже не существую. Так птица,
Пролетающая сквозь озаренное пространство Крови Моей,
Оставляет след, еще долго
Светящийся.
Мертвый Арсений лежит на полу кабинета.
– Перестарались мы, что ли… - говорит амбал в серой форме.
– Не думали, что так быстро гикнется…
И бумаг не подписал…
Небось судьба такая…
– Судьба! Кулаки свои придерживай, вот в чем наука-то!
И судьбы такой бы не было…
Ну и ладно. По сибирским бригадам еще пятеро идут…
Они-то все подпишут.
Веди следующего!
Хмурится следователь в сером френче,
И на лбу его светится черная точка – от пули будущей,
Что при наркоме новом его ждет.
Только не видит он ее. Не чувствует.
А на стенах кабинета – райские пальмы цветут,
Небо лазурное невестится,
Заря пламенеет,
Спаситель воскресший из пещеры выходит темной,
Ангелы песни дивные поют: здесь он, рай, здесь!
В муках его ищи, в муках, там в нем и укоренишься!
Только увидеть посмей…
Только глаз не смыкай!...
И звучит песнь херувимская:
Вечная неукорененность, вечное сиротство
Пребывания в жизни, вечное одиночество
Пространства, центр которого везде, а границы –
Нигде; вечное скитальчество дома нашего,
По вселенной несущегося –
Вот мой удел,
Твой, его, ее, наш общий удел,
Не имеющий разрешения.
И я закрываю глаза
Ладонями, в которых трепещет толика
Живой, сияющей тьмы – и вижу
Нежное розовое пламя,
Теплое пламя, разливающееся
В храме сведенных ладоней. Молитесь,
Молитесь лицом в горсти, прижимая к лицу своему
Лицо тьмы, в беспредельности мерцающей.
Пустите корни в небо.
Укоренитесь в пустоте,
Как я укоренился в ней,
Необитаемой,
Благодатной вечно.
Вот оно,
Слово, которое есть Бог,
Преодоленное молчание пространства.
И мною – немым – говорят вещи,
Камни, деревья, цветы, животные,
Лазурь и песок,
Из ладони в ладонь пересыпающийся…
И идет Арсений,
Идет по спине змия поверженного –
В мытарства свои, в путь вечный,
В путь по спирали светящейся,
Где плоть светоносной становится, как железо в огне,
Где глас Господень над водами темными звучен,
Где в рождестве молнии воля небес явлена.
Не найдено покоя человеком,
Но обретено бессмертие воином
В бессмертии грозы,
Грозы Господней,
Птицы-грозы, над Россией несущийся.
И стоит он над страной
С той поры и доныне,
Час грозы и зова,
Зова и грозы.
ХОЖДЕНИЕ ПО МУКАМ
(Глава из романа в стихах "СНЕГ И ПЕПЕЛ")
Арестованы мы –
Арсений, Панька да еще соседей пятеро –
Под руку попались.
Едем куда-то
В вагоне зарешеченном.
Тишина. Немота.
Только колёса стучат.
Колёса, колёса, винтики механизма огромного –
Колёса и колёсики…
Как мы…
Тишина. Потное дыхание зэков рядом.
Молчат все. Трясутся.
Только кто-то рядом спрашивает: –
– Ведь это не страшно, да???
Молчишь.
Шуршит дыхание потное.
Стучат колёса дальше.
А кто-то рядом –
В ужасе, в ознобе загробном –
Спрашивает:
– Хорошо, что плохо, если нет Бога?...
Молчишь.
Только тишина,
Только озноб загробный,
Только стук колёс, стук, стук, стук,
Ведущий в никуда
По дороге темной.
Миновала дорога. В лагере мы.
Допросы нас ждут, ночи на нарах,
Документы, подписи, побои,
Кары египетские.
И мыслится в мозгу Арсения –
Само собой, без воли разумной:
… И вот он –
Самый совершенный ад
Фауста. Обретенный ад. Возвращенный ад,
С сотворения времен человекам
Завещанный.
Ад света. Ад просвещения. Ад познания
Добра и зла.
Ад, людьми возделанный,
плоды свои приносящий в год троекратно.
Вершина прогресса.
Вершина человеческая.
Ад.
Здесь скитались духи Канта и Платона –
К нарам заключенных склонялись,
Их ссадины трогали,
Изучали, исследовали, проверяли реакцию живого на боль,
Пытали нравственный императив
В отсутствие звездного
Неба,
Проверяли, наскольно действен глагол добра в царстве
Теней
И где оно, это царство идей невероятное, –
Не здесь ли,
В пещере,
Где за идеи люди тенями становятся?...
Блуждают духи Платона и Канта, страдают, ищут истину –
В лимбе,
В неведении,
В вечных поисках истины, рядом доступной, –
Дети, дети!...
А где она, истина?
Здесь.
В капле крови, на лестнице ссохшейся.
Здесь.
В слезинке, из разбитого глаза вытекшей.
Здесь.
В немом стоне за губами прикушенными –
Истина крови,
Истина боли,
Истина жизни.
Здесь она постигается.
Нет здесь зримого ужаса, сырости, грязи, крыс по углам.
Нет.
Нет и существ механических, плоть человеческую рвущих.
Нет дыбы, нет испанского сапога.
Только свет электрический – неживой, беспощадный,
Бесстрастный.
И по скользким ступеням, все дальше и дальше,
Вниз, вниз, вниз, –
Красные капли, красные капли,
Красные капли.
Не слышно здесь криков убиваемых.
Не стонут здесь люди, чья плоть сталью разрывается.
Не хрипят глухо жертвы удушаемые.
Только камней глухота, только плитка на ступенях лестницы,
Только холод и покой стен тюремных.
И по склону дней, все глубже и глубже,
Вниз, вниз, вниз, –
Красные капли, красные капли,
Красные капли.
Не звучат здесь молитвы узников невинных.
Не раздается благоутешная служба заупокойная.
Не произносится здесь сокровенное:
«С о в е р ш и л о с ь!»
Но по краю небес, всё выше и выше,
Вверх, вверх, вверх, –
Красные капли, красные капли,
Красные капли.
Глухота смерти –
Самой смерти страшнее.
Стены каменные крепче ватных каждый звук,
Каждый вздох,
Каждую мысль
Заглушают, глотают, пожирают беспощадно.
И есть в чем здесь душе потеряться…
Глухо, холодно, боязно.
Но вдруг – приникает ж и в о е к сердцу –
Как ветер теплый…
Благоуханный…
И моление звучит сокровенное:
Из глубины, Господи, воззвах к тебе:
Не отринь меня,
Ни покинь,
но помилуй по мере сокрушения моего.
Да пройду и я –
По бездне стопами…
Светодавче…
Светодавче…
Светодавче…
Удар. Еще удар.
Боль организм пронзает,
И – словно сверху видишь, как избивают тебя,
Себя насквозь видишь – прозрачного, стеклянного,
Видишь – как в тебе органы движутся,
От ударом от места отрываются,
Как внутренние кровоизлияния смертью угрожают…
Все видишь.
Ничего не можешь.
И душа – под потолком камеры, в полосатой форме, парит…
Боль. Кромешная боль.
И воспоминания света…
Как будто Друг – не знаешь кто – к телу твоему бесчувственному склоняется…
– Друг!
Ты знаешь ли, где рай?
Рай – в теле моем, тепле и холоде чувств моих,
Рай – в моей крови,
В шелковистой ткани мгновений, в сплетениях света и тени,
В промельке светляка во мраке крови моей,
В каждом миге, каждом шаге, каждом вздохе моем!
Рай – во мне…
…Как горька она, Господи, как горька боль твоя!
Рай – во мне…
Холодная вода – на голову, на тело, на плечи…
Ведро холодной воды – привести в сознание…
Для новых пыток…
…Еще один континент во мне перевернулся…
Удар. Еще удар.
Мрак заливает мозг.
Мрак крови, звездами пронзаемый. Мрак,
Над которым птицей Дух Божий носился.
Мрак первого дня.
Мрак начинающегося Творения.
И слышишь –
Слышишь горестно –
Сквозь разрывы сосудов в мозгу:
– СЕ, ТВОРЮ ВСЕ ЗАНОВО!
…Мрак крови Моей
Пронзают птицы и звезды. Время трепещет,
Как оторванный хвост ящерицы, подрагивающий на ветру.
Пульсация времени – главный залог
Возрождения нашего. Жизнь
Есть укорененность в небе
Земли. И точка,
Где мы находимся, теряется
На плоскости, мирозданием именуемой.
Теряемся мы. Теряется город,
Теряется дорога, во вчера уходящая,
Теряются границы государственные
И границы времен. Теряется жизнь,
Рассеивающаяся, подобно зерну, в пространстве
Памяти. Теряются яркие витрины,
Проспекты, торговые центры и рестораны,
Теряются деревянные домишки в просторах полей,
Теряются музеи, театры и библиотеки.
Так происходит перед сном, когда занавес
Легких трепещущих век опускается на мироздание,
И только странный розовый свет еще трепещет между
Напряженным зрачком и мирозданием,
Во сне теряемом нами.
Так во сне человек начинает понимать,
Что он спит, но не желает
Просыпаться. Так умирающий
Осознает, что его уже нет: Я еще мыслю,
Но уже не существую. Так птица,
Пролетающая сквозь озаренное пространство Крови Моей,
Оставляет след, еще долго
Светящийся.
Мертвый Арсений лежит на полу кабинета.
– Перестарались мы, что ли… - говорит амбал в серой форме.
– Не думали, что так быстро гикнется…
И бумаг не подписал…
Небось судьба такая…
– Судьба! Кулаки свои придерживай, вот в чем наука-то!
И судьбы такой бы не было…
Ну и ладно. По сибирским бригадам еще пятеро идут…
Они-то все подпишут.
Веди следующего!
Хмурится следователь в сером френче,
И на лбу его светится черная точка – от пули будущей,
Что при наркоме новом его ждет.
Только не видит он ее. Не чувствует.
А на стенах кабинета – райские пальмы цветут,
Небо лазурное невестится,
Заря пламенеет,
Спаситель воскресший из пещеры выходит темной,
Ангелы песни дивные поют: здесь он, рай, здесь!
В муках его ищи, в муках, там в нем и укоренишься!
Только увидеть посмей…
Только глаз не смыкай!...
И звучит песнь херувимская:
Вечная неукорененность, вечное сиротство
Пребывания в жизни, вечное одиночество
Пространства, центр которого везде, а границы –
Нигде; вечное скитальчество дома нашего,
По вселенной несущегося –
Вот мой удел,
Твой, его, ее, наш общий удел,
Не имеющий разрешения.
И я закрываю глаза
Ладонями, в которых трепещет толика
Живой, сияющей тьмы – и вижу
Нежное розовое пламя,
Теплое пламя, разливающееся
В храме сведенных ладоней. Молитесь,
Молитесь лицом в горсти, прижимая к лицу своему
Лицо тьмы, в беспредельности мерцающей.
Пустите корни в небо.
Укоренитесь в пустоте,
Как я укоренился в ней,
Необитаемой,
Благодатной вечно.
Вот оно,
Слово, которое есть Бог,
Преодоленное молчание пространства.
И мною – немым – говорят вещи,
Камни, деревья, цветы, животные,
Лазурь и песок,
Из ладони в ладонь пересыпающийся…
И идет Арсений,
Идет по спине змия поверженного –
В мытарства свои, в путь вечный,
В путь по спирали светящейся,
Где плоть светоносной становится, как железо в огне,
Где глас Господень над водами темными звучен,
Где в рождестве молнии воля небес явлена.
Не найдено покоя человеком,
Но обретено бессмертие воином
В бессмертии грозы,
Грозы Господней,
Птицы-грозы, над Россией несущийся.
И стоит он над страной
С той поры и доныне,
Час грозы и зова,
Зова и грозы.
пятница, 26 февраля 2016 г.
Последняя вечеря. Поэма
ПОСЛЕДНЯЯ ВЕЧЕРЯ
Октябрь - русский, сибирский, иртышский.
Морозный октябрь тридцать четвертого.
Черная река. Белые льдины. Заморозков неумолчный звон.
Избы, стайкой над обрывом теснящиеся.
Чуть слышный говорок хмельной из избы доносится:
Праздник у людей!
День рожденья у матери семейства большого,
Старухи - высокой, прямой, строгой,
С глазами молчаливыми,
Скулами широкими,
Говором быстрым,
Руками жилистыми.
Троих детей, пятерых внуков вырастила она,
Брата в Гражданскую от смерти спасла,
Мужа из плена выручила.
Все село пришло Параскеву поздравить,
Параскеву -заступницу свет-Петровну.
Сидит она за столом,
Ни слова ни молвит, - ждет, что гости скажут.
Темный огонь в глазах карих горит.
Улыбка на устах змеится.
Смотрит бабка - то на гостей,
То за окно, где снег первый все дороги завалил.
Ранний снег на полях,
Ранняя седина на висках,
Ранняя мудрость во взглядах.
Ох, и рано нынче зима к людям пришла!...
Гости подходят.
К мужу Николе два брата приехали -
Петр да Константин.
Похожи они -
Вместе в войске казачьем служили,
Вместе с японцем бились,
Вместе из плена бежали,
Рядом дома строили.
Всю жись пути их рядом шли...
Вот они, на лавке сидят, -
Не разлей вода:
Бороды черные,
Глаза карие,
Руки узловатые на коленях лежат.
Жены их здесь, сыновья и дочери,
Дети и внуки Параскевы самой -
Самому младшему - три годочка только.
И три бабки - соседки пришли, подарок принесли -
Шаль павлодарскую, узорную, разукрашенную хитро,
Яркими цветами по полю красному,
По краям - полосы зеленые да синие,
Да проблески золота раскиданы по полю всему.
В середке - Древо Жизни цветет, плодами тяжелеет.
Рисунок пышный, расцвеченный ярко, но четкий и ясный всегда,
Как память русская,
Как песня народная.
Сидят бабки рядом, седые, огромные,
Искорки шалые в глазах у них пляшут,
А сами - как из камня ваяны:
крепки, широки лицом да станом,
руки - мужских шире вдвое.
Крепость наша сибирская,
Крепость к ветру, крепость к снегу,
Крепость к земле родной.
Крест и крепость... Крепость и крест... Твердыня русская...
Все сидят безмолвствуя. Одного ждут:
Когда муж Параскевин, Никола Волохов, со двора придет -
Без него грешно пир начинать.
Без хозяина и дом - не дом,
И пир - не пир.
Пришел Никола.
Но не один.
С ним - человека два, в плащах черных и без лиц словно.
Идут за ним, руки его за спиной держат.
Вошли - грязными сапогами по коврам топают, не глядя.
- А-а, шушера сибирская! На сходку свою пришли?
Знаем мы все о вас! Сибирь отделить от Советов задумали?
Под японцев лечь?
В Индию поход еще затевали! Все мы знаем, бригада сибирская!
- Да бог с вами! Акститесь! Я японскую пулю с Хэйхэ в теле ношу! - кто-то крикнул.
- Я под Ляояном тридцатник тому как контужен!
- Что брешете, суки? Все нам известно! Берите их, голубков!
Кто перечить будет - к стенке сразу! Чтоб все видели!
Ма-а-л-ча-а-ть!!!
................................................................................................
Бойня в дому. Бегут кто куда может.
Где человек, где кто - не различить в суматохе.
Кровь из старых ран снова проливается -
Кровь живая,
Кровь горячая,
Зимой опьяненная,
Змеей по полу вьется, шипит, пасть алую скалит.
И кричит в сутолоке кто-то:
- Пейте, пейте, пейте все кровь мою!...
Кончился праздник.
Ушли гости незваные.
Тринадцать человек ушло с ними -
Трое стариков, осемь десятков старшему,
Четверо мужиков,
Парней молодых шестеро.
Большая участь их ждет -
Безупречная смерть, без следа, без памяти -
Только лагерная пыль,
Только черный ветер,
Только крест над пылью, ветром разметаемой.
Крест незримый... Долго он будет над степью стоять.
И только Параскева до конца дней повторять будет:
- И за что повязали родимых? У них ведь не то что сашек - седел даже не было!!!
А кони - были...
Осталась Параскева-заступница,
Осталась дочь ее Галина,
Племянницы две да внуки перепуганные.
Одни, одни...
Сидит бабка за столом,
На разгром в комнате смотрит.
Молчит. И дети притихшие молчат.
Словно понимают, что нету слов больше.
Тишина.
И завывание ветра.
Тишина...
...И только пес шелудивый до дворе воет -
Громко, горько, глубоко невыносимо.
Полыньи чернее и глубже вой этот,
Воды зимней студенее,
Обжигает, пронзает, бьет болью - до мозга костей!
Молчат люди.
Молчит все в мире этом -
Ранний снег на полях,
Ранняя седина на висках,
Ранняя мудрость во взглядах.
Ох, и рано нынче зима к людям пришла!...
Тяжелы они,
Поздние сумерки России -
Глухие, темные,
Неотзывчивые.
И сидит в этих сумерках бабка -
- Великая Матерь -
Одна за столом.
Пустую стопку перед собой держит.
И молчит.
Никогда не умрет, никогда... Никогда...
Подписаться на:
Сообщения (Atom)